Статья

Именно поэтому любая революция должна, по мнению Розенштока-Хюсси говорить на “провоцирующем языке, поскольку она должна повести людей в новом направлении. Революционная речь должна быть новой речью, потому что новая речь создает звон в ушах”1. Традиционному сленгу или изношенным выражениям официального языка не хватает силы чтобы заставить людей от выслушивания перейти к действиям.
Новая речь стремится захватить власть в процессе своего формирования, поэтому многие лозунги и слова остаются и в языке революции просто сотрясением воздуха, не полившим реальной власти. Это стремление нового языка к власти Р. Барт трактует как изначальную включенность господствующего языка во власть и отсутствие этой власти у новой речи.
Для обозначения этих состояний языка Р. Барт использует термины “экратичный” и “акратичный” язык. У Розенштока-Хюсси нет такой терминологии, но оба автора, по сути, говорят об одно м и том же. Для них важным является то, что язык всегда есть язык власти. Язык не может быть нейтральным. Соответственно “экратичный” язык – язык внутривластный, а “акратичный” – безвластный. Причем, как и Розеншток-Хюсси, Барт подчеркивает факт эволюции языка в ходе начала, протекания и завершения революции. “ Язык революции возникает из прежнего акратического языка; придя к власти к власти, он сохраняет свою акратичность, пока в лоне революции продолжается активная борьба, но как только борьба стихает и вновь утверждается государственность, бывший революционный язык сам становится доксой”2. Но сам язык, став доксой, оставляет в себе следы революции. Таким образом, “успешное создание новым классом нового политического языка называется Революцией; территории, на которой это