Статья

артикулированным, но отживим, старым языком и неартикулированной новой жизнью”1.
Таким образом, если во время войны спор идет между пространственными областями, между готовыми языками друга и врага, то во время революции спорят между собой “вчерашний и завтрашний языки”. Причем новая языковая группа, являясь нападающей, сама по себе остается незавершенной. О незавершенности языковой группы так же говорит тот факт, что во время революции появляется множество новых слов. “Каждый новый слой рождавшийся в революциях Европы говорил на новом языке. Схоластическая латынь была одним из тех регенерированных языков, на котором говорила вся Европа, до тех пор пока новые участники хора не влились в него своими собственными голосами”2. Поэтому перевод Лютером Библии становится знаковым событием Немецкой Реформации.
Во время революции появляется много новых слов. Так в лоне русской революции родились такие слова как “коллективизация”, “электрификация”. Важно то, что все эти “новые” слова брали корни в неисчерпаемых запасах латыни и носили политический подтекст.
В этом отношении примечательны исследования Ролана Барта, обратившего внимание на то, что “язык, который вырабатывается непосредственно в ходе политического праксиса, направлен скорее на производство чем отражение. Устранение или возвеличивание слов обладает в нем едва ли не магической действенностью, с упразднением слова как бы упраздняется и референт – запрет на слово “дворянство” воспринимался как ликвидация самого дворянства”3.