Статья

может происходит только в случае веры в то, что умерший не исчезает полностью. Остается что-то способное влиять на живых. Это влияние оказывается через призыв в поле ритуала.
Если мы обратимся к фактам человеческой предыстории, то увидим, что они согласуются с фактами антропологии. “Они доказывают, что люди начинают говорить для создания некоторого перехода от могилы их собственного поколения к инициации следующего. Язык создал силовое поле между теми, кто некогда жил, и теми, кто когда-нибудь умрет”.1
Но истинное убеждение человечества состоит не в том, что мертвым нужно поклоняться потому, что они умерли. Мертвые стали объектом поклонения потому, что остаются живыми в качестве предков. А это значит только одно – они могут говорить и их речь будет всегда направлена к живым, готовым умереть в качестве потомков. Розеншток-Хюсси обращает внимание на то, что люди хоронят своих предков так, что превращают погребение во второе рождение. Инициация же – первая смерть. Оба акта находятся за пределами природы. Язык же должен в этой ситуации усмирять хаос природы, уничтожая распрю между отдельными индивидами.
Если в природе каждое существо рождается для себя и умирает только для себя, то язык должен был разрушить эту природу в человеке. Язык создает порядок и мир. Он налагая на человека некоторые обязанности, обеспечивает участие в жизни и расширяет область самой жизни. Индивид освобождается от представления, что он является мерой жизни.
Механизмом передачи указаний “мертвого” предка живым членам рода был ритуал. “Для воплощения говорящего использовались маски, поскольку живые должны были повиноваться, несмотря на то что отдающий приказание уже умер. В древности внутри родов живые повиновались голосам мертвых. Живые слушали умерших. Таким образом, речь служит