Статья

артикулированный язык теряет изначальную формальность. Но именно попытки обращения к таким группам вновь и вновь предпринимаются лингвистами и философами языка и все эти попытки не принесли каких-то значимых результатов именно потому, что обращались к ложному объекту исследования.
Во всех же этих попытках в свою очередь можно проследить две линии: либо утверждается мнимый факт, согласно которому и животные “говорят”, либо объявляется о согласии с тем, что язык можно объяснить, исходя из событий человеческой повседневности (например, для обслуживания трудовой “повседневности”). Принимая такую логику, исследователи и сосредотачивались на изучении детского лепета как исходной формы человеческой речи.
Между тем, дети и их матери – это доисторические формы человеческого существования. И обращаясь к ним как к источникам языка, мы пытаемся, по сути, из природного вывести то, что от природы стоит дальше всего – артикулированный язык. Дети, животные, толпа не могут быть творцами грамматически оформленного языка, наоборот это зоны его разрушения.
Розеншток-Хюсси, таким образом, радикально меняет направление исследования. Язык для него нечто большее, чем простое орудие нашего сознания. Говорить – значит войти в сверхчеловеческую область и постоянно оставаться в ней, руководствоваться ею, так как стремление к энтропийному рассеянию всегда остается сильным полем действия на формальный язык и в целом на все, что требует для своего поддержания приложения усилий, то есть на все искусственное.
Итак, Розеншток-Хюсси говорит о трех формах звуков, исторически следующих одна за другой:
1) бесформенный доисторический язык
2) формальный или исторический язык
3) неформальный обиходный язык