Статья

Розеншток-Хюсси обращает внимание на то, что язык мог появиться только как пара “призыв – ответ”. Иначе силы рассеяния оказались бы сильнее сил скрепления только что возникнувших языковых форм. Ответ на призыв возможен в свою очередь только тогда, когда значимо имя призывающего.
Необходимо учитывать так же особый смысл именования. “Называя вещи внешнего мира, имя всегда указывает на нечто иное – на структуру социума и культуры, причем так, что это последнее указание остается «невидимым», то есть не «пропускается» через сознание, не подвергается рефлексии”1. В это смысле имя не есть нечто предметное, как представляется на первый взгляд. Имя – особое поле отношений. Поэтому первые имена были «говорящими». С одной стороны они определяли социальные ожидания окружающих, с другой предписывали носителю имени определенную структуру поведения. Имя не ярлык или метка вещи, запечатленная в звуках или письме.
“Имя не только находится в соответствии со своим объектом, но и вплетено в сложную систему межчеловеческих отношений. Это выражается, прежде всего, в императивном характере первых имен, что присутствует в почти исчезнувшем из современных языков звательном падеже точно так же как в повелительном наклонении. Первые имена отнюдь не называли в современном смысле, а призывали, приказывали, предписывали, подталкивали и принуждали”2.
Но совершенно очевидно, что в ситуации, когда мертвые предки через маску шаманов обращаются к живым, подлинно первичной формой языка должен был быть звательный падеж. Ответом же на этот призыв по логике автора должно стать действие членов слушающей группы. Таким образом, язык создает силовое поле “призыв – исполнение” через именование